ИНТУИЦИЯ – ЭТО ГОЛОС БОГА

Александр Викторович, человек – хозяин своей жизни, или все-­таки нас кто­-то «ведет»? Вы верующий человек?

А.З.: Человек не может решать свою судьбу так, как ему хотелось бы, тем более находясь в обществе – я это прочувствовал за свою жизнь. Некоторым людям только кажется, что они делают свою судьбу. Я верующий человек, Бог во мне – он существует внутри меня. Я чувствую, что моя интуиция – это и есть в какой­-то степени голос Бога внутри меня, и я к нему прислушиваюсь.

В поступках Вы интуицией или логикой руководствуетесь?

А.З.: Все зависит от обстоятельств. Иногда я действую логически, иногда обстоятельства меня «ведут». При этом я делал и делаю массу ошибок. Иногда интуиция обманывает. И если меня интуиция подводит, то, как правило, это приводит к разочарованию и трансу. Но все же я понимаю: возможно, просто Богу не хотелось, чтобы я совершал то или иное действие, и Он меня от чего­то отвел.

Ждете ли Вы вдохновения, чтобы приступить к каким­-то важным делам?

А.З.:  Я никогда не жду вдохновения. Меня может вдохновлять та жизнь, которую мне предлагают, как артисту. И меня эта работа либо заводит – и я получаю кайф, либо нет. А если мне приходится делать работу через силу, такую, от которой в силу обстоятельств или в силу театрального закона я уклониться не могу, то я стараюсь получать от нее как можно меньше раздражения. В жизни ведь, тем более актерской, творческой, не всегда есть возможность выбирать – а я в профессии уже 57 лет. В любой работе я стараюсь найти то, что может меня увлечь, чтобы мое «я» в чем­-то совпало с тем образом, который мне предлагается.  В каждом человеке есть абсолютно все, но мы порой об этих своих качествах и чертах не знаем и даже не задумываемся. Зачастую рассматриваем свою человеческую природу очень поверхностно, чисто визуально, не заглядывая внутрь, в глубь себя.  А глубину человеческую постичь практически невозможно, человек – это тайна. И понимание самого себя тоже может быть ошибочным. Даже если человеку кажется, что он себя знает – это очень часто совсем не так. То же – и с обстоятельствами. Видимая сторона вещей может не соответствовать сути или меняться в зависимости от ракурса… Однажды мой товарищ – режиссер фильма «Чистые пруды» Алексей Сахаров – в нашей с ним беседе о бытии рассказал вот какую историю: «Мы хоронили своего друга. И мое плечо тоже было подставлено под гроб, когда мы его провожали в последний путь. И кто­-то из нас или неуклюже споткнулся, или сказал какое­-то смешное слово, но вдруг неожиданно для самих себя мы все стали дружно хохотать…» Я эту историю запомнил, потому что это очень кинематографичная сцена – эпизод для сценария. И вот о чем я подумал: эта вспышка смеха относилась лишь к одному конкретному слову или чьей­-то оплошности, но это не меняло отношения друзей покойного к ситуации в целом, к тем грустным обстоятельствам, в которых они находились. А ведь сзади в траурной процессии шли люди, которые не знали и не понимали в чем дело и, конечно, могли принять их смех за неуважение к этому скорбному моменту. Но в жизни, если присмотреться, такие случаи бывают часто. И я иногда на репетиции или на каких-­то светских мероприятиях вдруг ловлю себя на ощущении: происходящее – это совсем не то, чем кажется в данный момент. Мы оказываемся в ситуации, за которой существует еще что­то другое…

Актер в любых обстоятельствах, даже трагических, наблюдает за происходящим вокруг него, за реакцией людей на то или иное явление. И это остается в актерском подсознании и, когда пригождается в какой-­то конкретной работе, «всплывает в памяти» – извлекается из подсознания. Любой артист, работающий над ролью, пользуется тем, что изведано уже много раз, тем, что виделось и отпечаталось в сознании каким­-то трафаретом. Например, Чехова ставят бесконечное число раз. И каждому новому режиссеру, берущемуся за классику, кажется, что он­-то поставит это совершенно по­-новому. А это вовсе не так, это лишь его интерпретация того трафарета, который уже есть в его памяти. И мало кто понимает, что он неосознанно находится в плену стереотипов, складывающихся на основе собственного или чужого опыта.

Вы уже много лет играете Леонида Гаева в спектакле Марка Захарова «Вишневый сад». На Ваш взгляд, герои этой пьесы сами разрушают свою жизнь? Или это их судьба? Судьба России, и они не могут сопротивляться времени?

А.З.: Сегодня из каждого чайника говорят про коронавирус… Тысячи людей умирают, а как этому противостоять, никто не знает. Никто! И когда кто­-то из твоих знакомых попадает в эту жуткую историю, ты понимаешь, что она безвыходная. Потому что все попытки близких людей спасти заболевшего человека, даже рискуя собой, безуспешны. Та форма жизни, в которой мы пребываем сегодня, еще не властна над этим. Мы можем стараться лишь облегчить ситуацию. Мы не знаем даже, что такое коронавирус на самом деле, когда это закончится и вообще закончится ли? И становится страшно... Многое зависит сейчас лишь от нашего содержания – от соблюдения правил безопасности. Это то, что мы можем сделать, чтобы спасти себя и своих близких. Поэтому мне кажется, что и герои «Вишневого сада» тоже находятся в подвешенном состоянии. Они не могут сами себе ничем помочь. Они не находят способа, а его и в принципе нет, как спасти свои родовые земли, дом, сад. А вот режиссер Захаров нашел страшный выход: в финале спектакля он просто разрушил этот старый дом и этот «старый» мир.  Конечно, герои пьесы тоже виноваты. Они не берегли то, что им было даровано судьбой по рождению. И пришло новое время, и нашлись новые способы лечения «старых болезней». Так и к сегодняшнему состоянию привели тысячелетние издевательства человека над природой. И где­-то наверху это надоело, возмущение сил небесных достигло такой степени, что сегодня весь мир вздрогнул, и, куда летит планета, никто не знает. Это новая форма. Но, возможно, в результате этой трансформации где­-то вдалеке мелькнет некий свет, который можно будет использовать для выхода из сегодняшней ситуации, сегодняшнего кризиса.

Талант – это Дар Божий? А успех – это результат труда или воля случая?

А.З.: Успех от очень многого зависит. Каждый режиссер подсознательно надеется на успех. Даже те, которые говорят, что не рассчитывают на понимание публики. В театре публику надо заставить встать на твою позицию. Потому что есть театр на сцене, а есть «театр» в голове каждого зрителя, и всякий человек в зале смотрит свой спектакль. И успех режиссера в том, чтобы зритель «встал на твои рельсы». А зритель очень изменился сегодня, и акценты его внимания сместились…

 А как отличить талант от гения?

А.З.: Это очень сложный вопрос… Талант – это очень высоко, а гений – что-­то недосягаемое. Гения в себе не воспитаешь. Гений – это Божий Дар. Чайковский, другие великие композиторы – они гениальны! В них сидит эта музыка – это их видение мира. Вообще, самое сильное искусство, на мой взгляд, – музыка, прекраснейшая классическая музыка, а не театр, и даже не литература.

Какое качество Вам помогло уйти от той среды, в которой Вы росли? Вас же в какой­-то степени воспитывала улица, а в школе Вы учились крайне плохо. Как Вы себя вытягивали из этого? Или разрыв с прошлым прошел органично, после того как Вы поступили в театральное училище?

А.З.: Я очень любил свой Арбат, всю ту шпану, с которой общался, включая очень серьезных людей, у которых были настоящие «отсидки». Но что парадоксально, одновременно с этим я очень полюбил театр. Мама (Татьяна Александровна Федорова-­Збруева имела актерское образование, но не работала по профессии – прим. ред.) в свое время сделала «инъекцию театра» моему старшему брату – и он стал артистом (Евгений Збруев скончался 30 апреля 2020 года в возрасте 96 лет; до конца жизни выходил на сцену в спектаклях Театра Вахтангова, где прослужил 75 лет – прим. ред.). Наш дом находился через дом от Театра Вахтангова, и меня с малых лет мама тоже водила в театр. А когда я подрос, стал самостоятельно ходить по всем театрам Москвы. При этом дрался, как и все мои товарищи, гонял с ними мяч, разговаривал на блатном матерном языке, ходил в сапогах­«прохорях», кепке и белом шарфике по блатной моде тех лет. А мама была очень интеллигентной, имела совсем другой круг общения. Дружила, например, с вдовой Евгения Вахтангова, по протекции которой меня и приняли в Щукинское училище.

Я, конечно, в то время был полным дураком. Не был я дураком лишь в том, что мог изобразить любого предложенного персонажа, и в том, что внимательно наблюдал за своими старшими товарищу по институту и учился у них. Весь первый курс я не порывал и со своими друзьями юности. Некоторых из них я даже приглашал в театр, доставал им контрамарки через своего брата. Но постепенно учеба меня полностью увлекла и заняла все свободное время. Так мои интересы, образ жизни, а со временем и среда, полностью поменялись. И, как ни странно, этот переход прошел безболезненно.

Как думаете, театр «Ленком», в котором Вы служите без малого 60 лет, был предназначен Вам судьбой? Или это лишь один из вариантов творческой судьбы?

А.З.: Это один из вариантов... В то время, когда я заканчивал училище, мне казалось, что по своей фактуре я подхожу для театра имени Ленинского комсомола. Его эстетика была мне близка, а Театр Вахтангова с его артистами казался недосягаемой высотой. Но можно сказать, что и в театр я попал по блату. Директором «Ленкома» был практически наш родственник. Но я честно показывался худсовету наравне с другими кандидатами и был принят. Я был обаятельным и к тому времени уже узнаваемым парнем, потому что снялся в имевшей большой успех картине «Мой младший брат» по Василию Аксенову – так что помимо блата у меня были и собственные шансы попасть в труппу театра.

Зная Вашу биографию, можно сказать, что у Вас трудная судьба. Согласны ли Вы с этим?

А.З.: Для меня существует понятие «везунчик» – это когда у человека все задуманное сбывается. Еще есть поговорка: «Деньги к деньгам».  Таких людей я тоже знаю и причисляю к этим же «везунчикам». У меня же никогда такого в судьбе не было. Разве что я поступил по блату в Щукинское училище и имел от природы и родителей обаятельную наружность, которая помогла в кино. С высоты моих лет я это понимаю. Вообще я очень многое переосмысливаю сегодня. Многие события теперь видятся мне по-­другому, и отношение к ним меняется, как и ко многим людям и их поступкам. И если говорить всю правду до конца, то очень многих можно обидеть. Именно поэтому я отказался от книги воспоминаний.

То есть на стандартный вопрос: «Если бы была возможность начать все сначала, изменили бы Вы что­-то в своей жизни?» – Вы бы ответили…

А.З.: Да, хотелось бы многое поменять в своей жизни. Я очень многое не так делал. А многое из того, что сделано хорошо, не было самоцелью. В тот момент все могло получаться и казаться верным путем или выбором, но оказалось – это было не навсегда.

Есть ли у Вас какой­-то особый подход к принятию сложных решений?

А.З.: Я не борец и чаще всего принимаю в жизни то, что мне предлагается. Я не вступаю ни в какие коллективы: ни ради получения благ, ни ради развития карьеры. Я никогда не был пионером, комсомольцем, не состоял в партии. По характеру и мироощущению я никогда не отмечаю ни свои юбилеи, даже творческие, ни свои дни рождения. Я сам никогда не добиваюсь того, чего бы мне хотелось. Я жду: либо придет само, либо нет. Брал лишь то, что мне предлагала судьба, и никакие двери «с ноги» не открывал. Так что тактики у меня нет. Но если я знаю, что должен что­-то сделать, то делаю это решительно – не жду вдохновения.

Что Вы думаете о дружбе? Есть ли такие люди, с кем бы Вы могли глубоко доверительно общаться?

А.З.: Я не знаю, есть ли она вообще – дружба? О ней много говорят, много пишут, много демонстрируют. Но я ее не знаю. Дружба была лишь в детстве и юности с моими арбатскими товарищами. У меня остался лишь один друг тех лет – Алик Турков (Турок – как мы его тогда звали). Мы долгие годы не общались и не виделись, а потом он сам меня нашел. И теперь мы общаемся, созваниваемся, вспоминаем прошлое. У нас очень похожи судьбы, его отец в свое время тоже был арестован… (Отца Александра Збруева Виктора Алексеевича Збруева, заместителя наркома связи СССР, арестовали и расстреляли в конце тридцатых годов – прим. ред.) Но это, конечно, не то глубокое духовное общение, о котором вы спрашиваете. Тех людей, с кем оно было, уже не осталось. И я сожалею о том, что таких людей сейчас в моей жизни нет.

Любовь – это… Божий Дар? Страсть? Смысл жизни?

 А.З.: Любовь – это все вместе. Это и страшно, и прекрасно; и красиво, и уродливо… Страсть она всегда существует, но она всегда заканчивается, как и любовь. Любовь не бывает вечной, и если такое случается, то это какие­-то исключительные случаи, которые у всех на устах. Любовь – зачастую это «треугольник». И эти «треугольники» в основном и встречаются в жизни, они хорошо описаны в литературе. В биографиях многих великих людей это было – и в этом «треугольнике страстей» они и черпали вдохновение. Я влюблялся очень часто. Но на смену любви всегда приходят другие чувства… И ваши отношения, как и объект твоей влюбленности, со временем окрашиваются совсем в другой цвет.  Кого­-то в жизни предавал я, кто-­то – меня. Но я не верю, что мужчины могут быть однолюбами.

Есть еще любовь к ближнему, сострадание. И это более постоянное понятие и чувство, как мне кажется. И чтобы люди были счастливыми, нам надо просто любить друг друга.